О достойной смерти. Всех в хосписах или в городе

Хоспис – не дом смерти, а достойная жизнь до конца

Беседа с главным врачом Первого Московского хосписа Верой Васильевной Миллионщиковой

— Вера Васильевна, ваш хоспис – первый в России?

— Нет, первый российский хоспис был основан в 1990 году в Лахте – районе Санкт-Петербурга.

— А первый хоспис в мире появился.

— В Англии. Баронесса Сесилия Сандерс уже в зрелом возрасте пришла работать в госпиталь, где вплотную столкнулась с проблемой онкологических больных. Страдания одного из пациентов тронули ее так глубоко, что она занялась этой проблемой всерьез и в 1967 году организовала хоспис. (Сегодня баронессе Сандерс 88 или 89 лет, она до сих пор преподает, несет идею хосписов в мир). Затем появились хосписы в Америке, в других странах. А когда началась перестройка, англичанин Виктор Зорза приехал с идеей хосписов в Россию.

— По-моему, в 1989 году в журнале «Октябрь» была напечатана повесть его и его жены Розмари «Я умираю счастливой» с предисловием Дмитрия Сергеевича Лихачева?

— Да, это был отрывок из книги, которая вышла чуть позже. Виктор был выходцем из России, украинским евреем. В 1971 году его дочь Джейн заболела меланомой и через год, в 26 лет, умерла в хосписе. Узнав перед смертью, что ее отец родом из нашей страны (он всю жизнь это скрывал), она завещала ему строить хосписы в Индии и России. Когда появилась возможность, он выполнил ее завещание.

— Как вы пришли в хоспис? Ведь, если я не ошибаюсь, вы по специальности не онколог, а гинеколог?

— Я действительно начинала свою врачебную практику в акушерстве – сначала гинекологом, потом анестезиологом, но в 1983 году пришла в онкологию.

— Занимаясь рождением, заинтересовались проблемой смерти?

— Всe было гораздо прозаичней. Я перешла в онкологию, чтобы раньше выйти на пенсию. Но человек предполагает…

Столкнувшись с безнадежными онкологическими больными, поняла, что не могу их оставить. Ведь государство их бросало на произвол судьбы. При безнадежном диагнозе пациента выписывали с формулировкой «лечиться по месту жительства», то есть не лечиться никак. В принципе эти больные неинтересны врачам. Врачи настроены на победу. По их представлениям, лечить человека стоит только ради выздоровления. О смерти даже думать неприлично.

— Плоды атеистического воспитания?

— Конечно. Смерть всегда замалчивали. По статистике у нас даже в онкологических клиниках смертность 0,2 %. Абсурд! Ради этой ложной статистики и «выкидывали» безнадежных больных домой. Помочь этим людям могут только хосписы.

Но еще ничего не зная о хосписах, я сама ездила к своим бывшим пациентам, старалась помогать им до последнего вздоха. Делала это, естественно, в свободное от основной работы время, очень уставала. В 1991 году собралась на пенсию, но промыслительно познакомилась с Виктором. Так до сих пор работаю и вряд ли когда-нибудь уйду.

— Выездная служба – в мае 1994 года, стационар – в 1997.

— Только государство. Хоспис построен на деньги Правительства Москвы при участии Департамента здравоохранения города Москвы.

— Несколько лет ваш хоспис был единственным в Москве?

— Да, 8 лет мы были единственными. Но сегодня их уже четыре, а на днях откроем пятый – в Южном округе. В ближайшее время в каждом административном округе столицы будут хосписы. Мы обслуживаем Центральный округ.

— Наверное, новые хосписы сегодня больше нуждаются в спонсорах?

— Конечно, но им еще нужно наработать репутацию. Нам первые 4 года тоже было очень трудно.

— Сколько человек проживает в вашем хосписе?

— У нас по-прежнему работает выездная служба, которая сегодня обслуживает 130 больных. В стационаре проживает 30 человек.

— Но можете принять больше?

— Нет, не можем. У нас 30 коек. Обстановка хосписа должна быть приближена к домашней, а это невозможно сделать при большем количестве стационарных мест.

— Тогда, видимо, и в палатах у вас проживает не больше пяти человек?

— У нас есть одноместные и четырехместные палаты. Это оптимальный вариант. Кто-то предпочитает проживать свою болезнь в одиночестве (как правило – дети и молодые люди), и его, естественно, помещаем в отдельную палату. Люди пожилые, наоборот, чаще стремятся к общению. Для избежания психологической несовместимости или, напротив, излишней привязанности соседей друг к другу (когда смерть одного может травмировать другого настолько, что сократит ему жизнь) нужны не двух — и не трех -, а именно четырехместные палаты.

— Вы помогаете умирающим людям до конца жить активной осмысленной жизнью?

— Вы преувеличиваете возможности умирающего человека. В основном эти люди сосредоточены на внутренних переживаниях. У нас хорошая библиотека, одна художница безвозмездно учит желающих рисовать, в хосписе регулярно проходят концерты. Мы стараемся давать пациентам положительные эмоции, но только по их желанию. Ничего нельзя навязывать человеку, тем более безнадежно больному.

— В таком состоянии неизбежны минуты отчаяния. Были случаи, когда больные требовали для себя эвтаназии?

— Не было и быть не могло. Эвтаназия не вписывается в российское мышление.

— Не вписывается, однако в последние годы многие публицисты твердят о гуманности эвтаназии. Они не могут не знать, что эвтаназия применялась в гитлеровской Германии, и все равно не краснея ратуют за нее.

— Средства массовой информации могут сделать всe что угодно. Могут зомбировать людей так, что они станут сторонниками эвтаназии. Но только теоретически. Когда кого-то эта проблема коснется лично, никто не захочет, чтобы ему «помогли» уйти из жизни. Это противно человеческому естеству. Жажда жизни – самый сильный человеческий инстинкт. Об этической стороне я уже не говорю. Человек не хозяин своей жизни.

— Вера Васильевна, а Церковь участвует в работе хосписа?

— У нас есть домовая часовня Живоначальной Троицы. По вторникам и четвергам там служит отец Христофор Хилл из Андреевского монастыря.

— Часто ли на вашей памяти неверующие приходили к Богу во время болезни?

— Такие случаи были, но нечасто.

— Может быть, нужно активнее вести миссионерскую работу?

— Нельзя, у нас не конфессиональное учреждение. Мы всех пациентов при поступлении информируем, что есть часовня и в такие-то дни приходит священник. Но отец Христофор не будет беседовать с больным против его воли.

— Сколько человек работает в хосписе?

— 82 человека, включая бухгалтерию, кухню и прачечную.

— Вы как-то говорили в одной передаче, что на неквалифицированной работе у вас много молодежи.

— У нас в основном работает молодежь. Это связано с моим интересом к молодым людям, с желанием научить их добру.

— Приходят по религиозным убеждениям?

— По разным. Но я никогда при приеме на работу не спрашиваю людей, верующие ли они.

— Но вы наверняка спрашиваете, почему они хотят работать в хосписе, и некоторые говорят, что хотят так послужить Богу?

— Бывает. Тогда я ставлю условие: не проповедовать, а помогать. Служите боли, служите горю.

— Но это и есть служение Богу.

— Конечно. Но некоторые верующие, приходившие к нам, стремились читать молитвы над больными, не интересуясь даже, крещены ли они, и это часто пугало неверующих. Вот отец Христофор никому ничего не навязывает, но не раз бывало, что он приходил побеседовать с одним пациентом, и к концу беседы с ним изъявлял желание побеседовать другой пациент из этой же палаты, за полчаса до того и не помышлявший об общении со священником. Навязывать же веру нельзя, тем более зависимому человеку. А наши больные всегда зависимы от тех, кто им помогает.

— Вера Васильевна, за годы работы врачом у вас изменилось отношение к смерти?

— Кардинально. Раньше я вообще не думала о смерти; то ли по молодости, то ли из-за суетности. А теперь… Прежде всего изменилось отношение к жизни. Когда на работе постоянно сталкиваешься со смертью, жизнь становится созерцательней. Утром просыпаешься – слава Богу, день прошел, ложишься спать, тоже слава Богу.

Читать еще:  Кварц - описание минерала. Кварц - Мир минералов. Коллекционирование минералов и самоцветов. Изделия из самоцветов. Ювелирные камни, огранка

— Почему хосписы появились только в XX веке? Существенно выросло количество онкологических заболеваний?

— Дело не в росте заболеваний, а в развитии медицины. Врачи научились диагностировать болезни на более ранней стадии. А вообще хосписы – порождение цивилизации. Цивилизация приводит к разрыву отношений между людьми, в том числе и между близкими родственниками. Хосписы – результат этого разрыва. Конечно, в бедных странах к этому добавляется невмешательство государства в помощь страждущим.

На Западе хоспис – дом смерти. В Англии, например, больного кладут в хоспис дней за 6 дней до смерти. Кладут умирать, потому что люди не хотят видеть смерть дома. У них к смерти техногенное отношение. Умирает родственник – быстренько в хоспис, потом скорее кремировать и «продолжаем жить».

У нас по-другому. К нам многие поступают на ранней стадии, потом выписываются, через неопределенное время некоторые вновь попадают к нам. Первая заповедь нашего хосписа (всего их 16) гласит: “Хоспис – не дом смерти. Это достойная жизнь до конца. Мы работаем с живыми людьми. Только они умирают раньше нас”.

— То есть хосписы, хотя и пришли к нам с Запада, в России приобрели совсем другой смысл?

— Конечно, это же русские хосписы. Нельзя привить чужестранную модель где угодно. Англичане предлагали нам ехать к ним учиться, но я сказала: “Нет, дорогие, приезжайте вы к нам, учитесь у нас. У нас другая почва, другие люди, другие лекарства”. Впоследствии они были нам признательны, хотя им и пришлось вернуться лет на 50-60 назад – о зеленке они знали только по рассказам родителей.

Правда, в таких мегаполисах, как Москва и Петербург, встречается и западное отношение людей к хоспису как к дому смерти. В наших заповедях прописана работа с родственниками, и мы прикладываем все силы, чтобы улучшить, изменить их отношения, когда это бывает необходимо. Бывает, папа умирает, а дочке некогда его навестить – у нее курсы. Говорим девушке не прямо, но смысл таков: “Какие курсы? Папа у тебя один? Так посиди с ним, поухаживай, возьми за руку и скажи: “Папа, я тебя люблю!” (когда последний раз говорила?)”. В наших хосписах тепла много больше. Человеческого тепла. В этом специфика российских хосписов.

— Хоспис должен преображать родственников больного?

— Я считаю, что должен. Ведь никто не знает, кому дается испытание тяжелой болезнью – самому больному или его родственникам? Часто бывает, что страдания одного человека изменяют в лучшую сторону другого. Например, смертельная болезнь матери не только заставила сына чаще навещать ее, но и открыла ему глаза на его беспутную жизнь. Поэтому мы работаем с родственниками не только для того, чтобы помочь им пережить горе, но часто и для того, чтобы вернуть их родителям, напомнить, что и они, молодые, не вечны.

— А у молодых сотрудников хосписа меняется система ценностей в процессе работы?

— Часто ли приходится расставаться с людьми, потому что они не справляются с работой?

— Часто. Первые 60 часов новички работают у нас безвозмездно (мы только кормим их обедами и даем деньги на проезд), поэтому случайных людей на работу не принимаем. Но работа в хосписе – тяжелый, изнурительный труд. Он часто оказывается не по силам и очень хорошим юношам и девушкам, которые, на мой взгляд, могут прекрасно работать в любом другом учреждении. Так что расстаемся с ними не из-за их человеческих качеств, а потому, что этот крест им не по силам. Но и те, кому по силам, выдерживают у нас не больше двух лет. И мы не вправе ни удерживать людей, ни обижаться на них – человеческие силы ограничены. Я благодарна всем, кто трудился у нас в эти годы. И очень рада, что между сотрудниками хосписа было сыграно 12 свадеб.

— Но врачи работают дольше?

— Врачей у нас очень мало: 2 онколога, терапевт и геронтолог.

— Неужели хоспису достаточно четырех врачей?

— Совсем недостаточно. Врачи не хотят работать в хосписе, им здесь неинтересно. Я же вам говорила, что врачи настроены только на победу.

— Это правильный настрой?

— Нет. Но как сказать современному студенту-медику, что он будет не вылечивать людей, а только лечить симптомы? Для этого нужно особое состояние души. Среди наших врачей один – очень пожилой человек, остальных сюда привели их жизненные перипетии, они нашли себя в хосписе. Это индивидуальный путь. В наше время в медицинских институтах появился курс биоэтики, затрагивающий эти проблемы.

— Вы считаете, что курс биоэтики сможет изменить психологию студентов, или более глубокое понимание жизни придет только с возрастом?

— Наверное, ничто не сможет заменить жизненный опыт. Но без курса биоэтики этот опыт может растянуться на долгие годы и быть более трагичным.

— В смысле духовности наше медицинское образование оставляет желать лучшего?

— Оно вообще бездуховно. Курсы биоэтики – первые ростки. Если они окрепнут, что-то изменится. Пока же у молодых врачей часто нет никаких идеалов.

— А ведь врач – не профессия, а призвание, его труд – не работа, а служение. Служение Богу. И будущее России не в последнюю очередь зависит от духовности врачей?

— О будущем России пророчить не решусь, но будущее нашей медицины кажется мне мрачным. Хотела бы ошибаться.

— Вера Васильевна, сколько хосписов открыто сегодня в России?

— В основном. Но есть и в селах. Один под Ярославлем (а в самом Ярославле есть еще два хосписа) и один в Башкирии.

— А насколько удовлетворена потребность России в хосписах?

— Думаю, что даже на 10 % не удовлетворена. В России проживает 150 миллионов человек, ежегодно примерно у двухсот двадцати тысяч обнаруживают рак четвертой степени. Вот и считайте, сколько нужно хосписов. Конечно, надо учитывать онкологическую ситуацию в конкретном районе. А для этого нужна честная медицинская статистика.

— Наверняка многие читатели захотят чем-то помочь хоспису. Что больше всего нужно для хосписа?

— В хосписе нужно всe, что нужно дома: книги, аудио- и видеокассеты и предметы гигиены. Люди у нас живут нормальной жизнью.

— Хотелось бы организовать концерты для больных?

— У нас постоянно проходят концерты. Но они больше нужны персоналу. Больным тоже, но меньше. Как правило, из 30 пациентов 8-12 человек присутствуют на концерте. Мы всегда рады приезду артистов и музыкантов.

— Вера Васильевна, большинство читателей Интернета – молодежь. Что бы вы хотели пожелать молодым людям?

— Я всегда спрашиваю студентов Ирины Васильевны Силуяновой, когда они последний раз целовали маму или обнимали бабушку? Это нужно всем. Уходя из дома, поцелуйте, обнимите всех родственников; “и каждый раз навек прощайтесь…”. Не передавайте зло. Вас толкнули в метро – не сердитесь, простите этого человека, у него, видимо, большие неприятности. Поступайте с людьми так, как хотите, чтобы поступали с вами. Вы можете работать в хосписе, в детском учреждении, в банке, но, пожалуйста, оставайтесь людьми.

Хоспис, что это такое: приют ожидающих чудо или больница для умирающих?

Эта статья посвящена такой структуре, как хоспис. Что это такое, многие знают только приблизительно: большинство обычных людей — случайно прочитав или услышав где-то и что-то, врачи – из опыта американских или европейских коллег, а журналисты – из различных источников.

Зачем они нужны?

Довольно часто понятие «хоспис» ассоциируется с изоляцией и местом, где свои последние дни вдали от всего мира проживают тяжелобольные и умирающие люди. Однако это неверно. Символом хосписа является гаснущая в человеческих руках свеча. Именно этот символ помогает раскрыть суть помощи, оказываемой тяжелобольным, и объяснить наглядно: хоспис — что это такое. В таких клиниках бережно и трепетно относятся к больным и умирающим людям, сострадают и, сопереживая, обеспечивают им достойный уход и обезболивание, помогают преодолеть духовные, физиологические и психологические проблемы, вызванные недугом.

Что значит это слово?

Первоначально слово «хоспис» возникло в латинском языке от слияния двух корней – hospitium и hospes – «гостеприимство». В дальнейшем слово перешло в старофранцузский язык как hospice и сохранило то же значение, что имело и на латыни. В Средние века так называли дома, где во время паломничества в Иерусалим останавливались на отдых странники. Во время длительных путешествий пилигримы болели, и в таких хосписах им оказывали посильную медицинскую помощь. Вместе с паломниками слово «хоспис» попало на Британские острова и в английский язык, откуда перешло в XIX веке в другие европейские языки.

Читать еще:  Как перестать ждать от людей чего то. Можно ли освободиться от ожиданий. Будьте в хорошем настроении

История появления

Гиппократ, которого считают «отцом медицины», считал, что врачи должны помогать только тем, у кого есть шанс на выздоровление, а безнадежные больные должны доживать свой век без участия и внимания. Подобный подход к умирающим практиковался в Европе вплоть до широкого распространения христианства.

Во французском городе Лион в 1842 году Жанной Гарнье, молодой женщиной, потерявшей всю свою семью, был организован первый хоспис. Что это такое было в то время? Хоспис «Голгофа», именно так он назывался, впервые предоставил возможность неизлечимым больным достойно жить и умереть. Ирландские монахини поддержали идею Жанны Гарнье и открыли в Дублине хоспис Божьей матери в 1879 году. В 1948 году в лондонский госпиталь Святого Фомы пришла работать Сесилия Сандерс, благодаря деятельности которой хосписное движение распространилось по всему миру. В том числе были открыты и действующие сегодня хосписы Москвы.

Современная история

Довольно длительное время ни врачи, ни средний медицинский персонал, ни волонтеры не знали, каким должен быть правильный уход за хосписными пациентами, а почерпнуть подобную информацию было неоткуда. Только в 1935 году вышла, ставшая впоследствии классикой паллиативной медицины, написанная семейным доктором Альфредом Ворчестером брошюра «Уход за больными и умирающими». Целенаправленное обучение медицинских сестер работе с неизлечимыми и умирающими больными стало проводиться сотрудниками фонда Марии Кюри только в 1952 году.

В 1967 году созданный Сесилией Сандерс хоспис святого Кристофера открыл в Англии свой стационар, а с 1969 года стал оказывать выездные услуги. В этом же году была издана книга «О смерти и умирании» Элизабет Кюблер-Росс, сумевшая перевернуть представления медиков того времени о состояниях умирающего человека.

Среди социалистических стран только в польском Кракове в 1972 году появился первый хоспис.

Хосписы в дореволюционной России

Впервые подобное медицинское учреждение было открыто в Москве в 1903 году. Инициатором его создания выступил профессор МГУ, практикующий онколог Л. Л. Левшин, организовавший сбор средств на его строительство. Наибольший финансовый вклад в его организацию внесли известные российские меценаты Морозовы. Именно поэтому это заведение на протяжении многих лет носило их имя. Этот хоспис онкологический принимал только раковых больных на последнем, терминальном этапе развития этого заболевания. Однако со временем он потерял свои функции и переродился в научно-исследовательский институт, занимающийся проблемами онкологии.

А что сегодня?

Вплоть до 1990 года советские люди не знали про хоспис, что это такое и зачем он нужен. Тяжелобольные умирали дома, на руках родственников, не знающих, как облегчить им страдания, или на больничных койках, практически забытые медицинским персоналом. Первый хоспис в современной России был открыт в поселке Лахты под Санкт-Петербургом в 1990 году по инициативе английского журналиста В. Зорзы, исполнившего таким образом предсмертное желание своей дочери Джейн, умершей в 25 лет. Большое участие в этом принял врач-психиатр А. В. Гнездилов, чтобы в городе Санкт-Петербург хоспис открылся и начал свою работу.

В начале 90-х годов XX века в Советском Союзе был создан специальный Попечительский совет по созданию хосписов, председателем которого был академик Д. С. Лихачев. В октябре 1993 года в Москве, по инициативе Е.И. Моисеенко, работавшего в институте Детской онкологии и гематологии, был создан первый надомный детский хоспис для детей с раковыми заболеваниями.

В 1994 году благодаря усилиям В. Зорзы был создан возглавляемый сегодня В. В. Миллионщиковой Первый московский хоспис.

Сколько их?

Сегодня у нас приблизительно сто хосписов, что очень мало для такой большой страны, как Россия. Согласно расчетам ВОЗ, на каждые 400 000 человек населения должен приходиться один хоспис. То есть, если посчитать, в нашей стране не хватает как минимум 250 таких медицинских учреждений. Те, что есть, далеко не всегда отвечают требованиям и стандартам. Лучше всего обустроены хосписы Москвы и Санкт-Петербурга, да и их количество в этих городах практически соответствует расчетам ВОЗ. Деревенским жителям и тем, кто живет в провинции, попасть в такое учреждение сложно, практически невозможно.

В хоспис не надо “сдавать”. Но это место, где со смертью можно договориться

О смерти не хочется говорить.

От нее хочется отвернуться, отменить ее, вычеркнуть. К сожалению, ее не получается даже заказать – такую, как хотелось бы, мгновенную и легкую.

Вот мой дед, военный летчик, прошедший Сталинград и Халхин-Гол, в начале семидесятых приехал проверять военную часть где-то под Владимиром, вышел из поезда, в кителе с орденскими планками, подтянутый и красивый, вскинул руку к козырьку, приветствуя встречавших, упал и умер под «здравия желаем, товарищ генерал». Мы тогда плакали, а бабушка сказала тихонечко: «Мне бы так!»

С нею «так» не получилось. В конце семидесятых ей полагалось обезболивание по разнарядке. Положено было всем одинаково, и наплевать, что больно всем по-разному, и больше наркотик взять негде, и надо терпеть, а боль при раке поджелудочной железы такая, что терпеть невозможно даже русской женщине, не то что генералу… Не приспособлен к этому живой человек…

Тогда хосписов не было. Помочь было некому – да и нечем.

Сейчас, меньше чем одну жизнь спустя, мы сидим в красивом ухоженном доме неподалеку от Новодевичьего монастыря, за окном цветет весенний сад, а в доме пахнет кофе и цветами. Смерть, конечно, никуда не ушла. Но хоспис кажется мне местом, где с нею пытаются договориться. Не сказать, чтобы на равных, но – с уважением.

Сегодня Первым московским хосписом заведует молодой врач, онколог, Ариф Ниязович Ибрагимов. Об этом разговоре я попросила его потому, что за последний месяц только мне раз пять пришлось говорить с родными и близкими тех, от кого отказалась, исчерпав свои возможности, обычная медицина.

Что делать? Как быть? Как помочь близкому, как облегчить его страдания, как продолжать жить самому?

«Хоспис!» – привычно отвечаю я. «Нет, только не это», — привычно слышу в ответ. Его боятся. Скорее всего потому, что не знают, что это.

Первый московский хоспис

Мы ищем тех, кто сочувствует

— Ариф Ниязович, так что же такое хоспис?

— Хоспис – это медико-социальное учреждение. А почему не классическое медицинское, почему такая приставка – медико-социальное? Да потому что, будучи лечебным учреждением со своей спецификой, мы никогда не ставим на второй план социальные и семейные проблемы наших пациентов. В обычной больнице единица, которой измеряют оказание помощи – это пациент. В нашем случае – это семья. Мы работаем не только с пациентом, но и с теми, кто его окружает. И порой доходит до того, что работа с самим пациентом занимает процентов тридцать времени, остальное занимает семья.

— По определению, паллиативная помощь облегчает боль, предлагает пациентам систему поддержки, чтобы они могли жить насколько возможно активно до самой смерти, а близким пациента — психологическую поддержку во время его болезни, а также в период тяжёлой утраты. Откуда берутся люди, работающие в хосписе? Ведь в российских медицинских ВУЗах специально и отдельно паллиативной медицине не обучают?

— Не обучают, нет такого направления. Любого врача с базовым медицинским образованием, неважно с каким, будь то хирург, анестезиолог, терапевт – можно научить. Конечно, на это уйдет время, и гораздо большее, чем обычно тратят на курсах повышения квалификации, но это возможно.

— Как вы отбираете людей, которые вам подходят, и как отсеиваете тех, кто не подходит?

— Мы ищем тех, кто сочувствует пациенту. В первую очередь, человек должен быть человеком.

Перед тем, как оказаться в Центре паллиативной помощи на улице Двинцев, моя мама поговорила с соседками на лавочке у подъезда. Потом позвонила мне, и в слезах сказала: «Я в больницу не поеду!»

В городской бесплатной больнице, работающей на наши с вами налоги, нянечка ударила 85-летнюю Анну Ивановну полотенцем за то, что та не успела дойти до туалета. 76-летнюю Марию Петровну положили на каталку в коридоре и не подошли ни разу за сутки. Отцу моей подруги, 96-летнему ветерану Великой Отечественной войны, отказались выписывать дорогое лекарство, положенное ему бесплатно. Дочери сказали коротко и сурово: «А чего вы хотели? Конечно, ему плохо! В таком-то возрасте!»

«Не все больницы такие!» — сказала я.

«Других нет!» — ответила мама. С ней было очень трудно спорить. Старики упрямы…

Потом мы приехали на Двинцев, в Центр паллиативной помощи.

Иначе как шоком мамино впечатление от него назвать было нельзя.

Ее ждали. Ей приготовили постель. Доктор, пришедший для того, чтобы познакомиться с новой пациенткой, спросил от двери: «Вы не против, если я вас осмотрю?»

Потом с ней говорили. Долго. Может быть, полчаса. Или минут 40. Много дольше, чем за годы в районной поликлинике. Ее не перебивали, за ней записывали.

Читать еще:  Лабораторная служба хеликс. Лабораторная служба Helix

Потом медсестра принесла ей очищенный мандарин.

«Я не понимаю, — сказала мама, — почему они так ко мне относятся? С какой стати?!»

У нас так принято

— Почему у вас – сочувствуют, а в большинстве мест – нет?

— У нас так принято. Человека всегда раскрывает его окружение. Многие доктора, которые сейчас работают в нашей системе, раньше такими никогда не были. Хосписы позволили им раскрыться.

— Выходит, если дать человеку возможность вести себя по-человечески, он с благодарностью принимает это?

— Дать и научить. Может быть, о многих вещах человек не задумывался. Работал и работал. Как на конвейере. Изо дня в день, от звонка до звонка. Честно работал. Старался, помогал как мог. И на сочувствие и сопереживание просто не хватало времени и сил. И тут ему показали, что рамки можно расширить. Что можно вести себя по-другому.

— Доктор, но ведь обычно врач настроен на то, чтобы вылечить. Победил болезнь – молодец. Не смог – ты проиграл.

— Первый секрет как не «выгореть» в этой ситуации – не ставить себе нерешаемых задач. Ведь нас в институте медицинском всегда как учили? Лечить, лечить, чтоб человек выздоровел. Если в хосписе ставить себе такие глобальные задачи, вот, то не проработаешь и пары месяцев, мне кажется. К нам попадают неизлечимо больные люди. К сожалению, в большинстве случаев, исход будет один. Но редко кто задумывается из докторов, не работавших в системе паллиативной помощи, что даже смерть может быть разной. Может быть – мучительной, в страданиях, рядом с семьей, не готовой к кончине близкого человека. Ведь сплошь и рядом с людьми не говорят подробно, ничего не объясняют.

А может быть совсем иначе: когда пациент не страдает, осознает все, что с ним происходит, успевает решить свои земные человеческие проблемы, родственники знают, что их ждет, не паникуют, они готовы, они рядом. И это абсолютно разные истории. Казалось бы, конец один, но к нему можно прийти двумя тропами. И надо ставить себе задачу прийти по второй.

Моя мама меньше всего задумывалась о смерти. Вообще говоря, она собиралась не умирать, а сажать огурцы на даче. И еще – у нее не было рака. Был очень долгий, и очень плохо леченный диабет, 84 года и «полиорганная недостаточность». На обычном языке так называют усталость и изношенность всех органов. «Неужели ей пора в хоспис?» — спросила я нашего лечащего врача.

В хоспис не надо “сдавать”

— Когда настает пора думать о хосписе?

— Задуматься стоит тогда, когда мы узнаем, что есть некая медицинская проблема, которую уже не могут решить доктора куративной медицины. Сейчас общество у нас открытое, в распоряжении каждого человека море информации. Можно почитать, посмотреть. В частности, понять, что паллиативная помощь в Москве доступна в разных формах – и в стационаре, и дома. И вовсе не обязательно «сдавать» человека в хоспис – формулировка, которая звучит пугающе для многих. Паллиативная помощь может быть оказана и на дому, под наблюдением наших врачей . И больше половины пациентов выбирают именно такой вид помощи.

Часто пациент страдает от симптомов, с которыми не может справиться амбулаторный врач. Вот тогда уже пора обратиться в хоспис. И вот что очень важно: лично мне всегда легче работать с пациентом и его родственниками, когда я их знаю хотя бы несколько месяцев. Тогда ты уже примерную характеристику семьи имеешь в голове: кто как будет реагировать на те или иные разговоры, на те или иные новости; уже знаешь пациента, знаешь его привычки, предполагаешь, как он отреагирует на то или иное лекарство.

Люди часто боятся как огня самой этой мысли: «сдавать»… И оттягивают, оттягивают, оттягивают до последнего решение обратиться за помощью. В итоге, очень часто обращаются в хоспис за несколько дней до смерти. Мы физически не можем за это время хорошо и качественно помочь. Мы в любом случае делаем все возможное, но помочь максимально качественно уже не успеваем.

«Не говори никому, что мать в хосписе — строго сказала мне соседка, — Люди осудят! Ты должна была все сделать сама! Это твоя мать!»

У моей мамы был асцит. Так называют скопление жидкости в брюшной полости. Очевидно, что справиться с этим самостоятельно я не могла. Но дело не только в асците.

Знали бы вы, с какой заботой, нежностью и сноровкой две сестрички помогли моей маме вымыться. Как быстро и ловко поменяли белье. Как удобно устроили столик, за которым можно было поесть. Как легко и сноровисто кололи уколы, спрашивая по три раза: «Вам точно не больно?»

Что оставалось мне? Приносить красивое и вкусное. Сидеть у постели. Рассказывать про свою работу, успехи внучки, про то, как по ней скучает кот. В общем – быть дочерью…Такую возможность, кстати, хоспис предоставляет в круглосуточном режиме.

— Люди часто воспринимают уход за умирающим как свой священный долг, и бывает, что тратят на это без остатка все физические и душевные силы. Считается, что все это надо «выстрадать».

— Если человек решил, что ему надо пройти именно такой путь – так тому и быть. Но, позвольте нам рядом постоять, и облегчить жизнь и вам, и вашему умирающему близкому. А если все-таки принято решение отправиться в стационар, то там присутствие родных просто неоценимо. Перемещение больного в тяжелом состоянии в незнакомое, непривычное место – огромный стресс, и близкие могут облегчить его своей любовью и заботой.

На второй день в хосписе мама спросила меня трагическим шепотом: «Сколько же тебе приходится платить врачам и сестрам, чтобы они за мной так ухаживали?!»

Мой ответ маму не убедил. Боюсь, до самого конца она думала, что я просто скрываю от нее те страшные суммы, которые приходится вносить…

У вас никогда не возьмут денег

— Ариф Ниязович, сколько стоит пребывание в хосписе?

— Но вы же понимаете, что этого просто не может быть?

— Придется поверить. Это не стоит нисколько. И у вас не возьмут денег. Никогда, ни за какую манипуляцию.

— Но ведь платные хосписы в Москве есть. А есть и очень платные.

— Это так. К сожалению, далеко не всегда это значит, что они лучше. Например, некоторые из них не имеют лицензии на применение мощных обезболивающих препаратов. И честно говоря, для того, чтобы хоспис стал домом, не нужно так уж много денег. Нужна доброта. Улыбки. Цветное постельное белье и яркая посуда без надписи «для вторых блюд» через всю тарелку. Простое человеческое внимание.

Мы с вами разговариваем в Первом московском хосписе имени Веры Миллионщиковой. Он существует уже давно, у него есть вот этот прекрасный дом, двери с витражами и сад. Центр паллиативной помощи на улице Двинцев работает всего три года. Но дайте срок, и там будет так же красиво …

Среди того, что поразило маму в хосписе была собака. Собака была мала размером, прилично одета в розовую юбку, на голове имела бант, и пришла не просто так, а вместе со своим волонтером. Собака работала психотерапевтом.

Она танцевала в палатах и коридорах, охотно принимала угощения и с удовольствием сидела на ручках.

Фотография совершенно счастливой мамы с этим псом – последний ее снимок, который я сделала.

Вам постараются помочь

В отличие от большинства людей, я знаю, каких неимоверных, нечеловеческих сил стоит создание сети московских хосписов и поддержание в каждом (в каждом!) из них этой удивительной атмосферы доброты, внимания, приятия и любви, которых не купить ни за какие деньги в мире. Я знаю, чего стоит отважной Нюте Федермессер и ее потрясающей команде поддержание огня в этом очаге.

Я очень постараюсь сделать мою личную благодарность Центру паллиативной помощи, хосписам и фонду «Вера» осязаемой.

А всем вам я хочу показать одну очень важную табличку.

Изучите ее внимательно. Пусть она не пригодится ни вам, ни вашим близким как можно дольше. Но если пригодится – знайте, вам очень постараются помочь.

Любые вопросы о паллиативной помощи можно задать по телефону Горячей линии помощи неизлечимо больным людям:

8 800 700 84 36

Она работает круглосуточно и бесплатно для абонентов со всей России

Для жителей Москвы: координационный центр Московского многопрофильного Центра паллиативной помощи: +7(499) 940 19-48

Источники:

http://pravoslavie.ru/4550.html
http://www.syl.ru/article/174088/new_hospis-chto-eto-takoe-priyut-ojidayuschih-chudo-ili-bolnitsa-dlya-umirayuschih
http://www.pravmir.ru/v-hospis-ne-nado-sdavat-no-eto-mesto-gde-so-smertyu-mozhno-dogovoritsya/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector