Выжившие. Мамы, потерявшие детей, о жизни после них. История из первых уст: Уезжайте отсюда, вам здесь делать нечего, ваш сын умер»»

История из первых уст: Уезжайте отсюда, вам здесь делать нечего, ваш сын умер

В этой статье мы поделимся историей чрезвычайно храброй женщины Дарьи Макаровой, которая после болезненной потери ребенка все же решилась рассказать о ней миру. Более того, все эти пять лет после трагедии Дарья борется с системой здравоохранения за допуск к детям в реанимацию и за то, чтобы малышам своевременно оказывали адекватную помощь, которая бы соответсввовала мировым стандартам медицины.

Эту история Дарья Макарова опубликова на своей странице в Facebook, приводим ее историю дословно.

Сегодня умер мой сын, ему было 8,5 месяцев. Это случилось ровно 5 лет назад.

И сегодня я хотела бы рассказать, насколько мы больны.
После смерти Максима я потеряла смысл жизни. Я не понимала, что происходит, не знала какое время суток, мое тело существовало, но меня в нем не было. Так продолжалось несколько дней, пока я не выплеснула часть своей боли на бумагу — пока не написала свой рассказ, который не смогла дописать до конца. Рассказ я прочитала на похоронах — 16 ноября, и мои родственники попросили его опубликовать.

С тех пор вы меня знаете. Случилась огромная история, много дел сделано, но не сделано главное — я не смогла сломать черствость и безразличие в тех, кто сообщает родителям о смерти детей.

За пол года до смерти Максюши, моя сводная сестра потеряла сына (внутриутробная смерть за день до родов), и она мне рассказала КАК в Европе обращаются в таком случае с родителями. Я была поражена чуткости, такту и бережному отношению медработников.
Но это у них. у них есть специальные комнаты в больницах, где родители могут переодеть малыша, покачать его на руках в последний раз, ПОЦЕЛОВАТЬ свое дитя. они могут отпустить его.

Формат этого отношения задает международный фонд SANDS (рекомендую погуглить), в России их нет.

Как было со мной:
Утром 12 ноября нас с мужем пригласили к 12:00 на консилиум, с нами говорили и вешали лапшу на уши. но нас не пустили к сыну после консилиума, который проходил в соседней комнате от реанимационной палаты. Меня буквально под руки выводили из отделения. Выставив нас за дверь, нам сказали, что часы приема как обычно, уходите. но мы не ушли.

Мы стояли перед дверью, выслушивая ворчание медперсонала о том, что мы мешаем всем. Я помню то ощущение вакуума — ни боли, ни страдания, просто вакуум. И я в нем. просто жду, как окуклившаяся гусеница. Прошло 2 часа, к нам вышел зав.реанимацией. ну как вышел. он выглянул изза двери и сказал:

— уезжайте отсюда, вам здесь делать нечего, ваш сын умер.

Я вышла из оцепенения и услышала издалека свой голос:
— но как. вы же говорили. врачи же видели его. почему умер. как это возможно?!
— уезжайте, вы мешаете остальным.
— но можно его увидеть? Попрощаться хотя бы?!
— получите тело из морга и попрощаетесь!

И закрыл дверь на замок.

И тут первый провал в памяти — не помню, что именно произошло, но, говорят, я пинала дверь реанимации ногами и кричала, чтобы меня пустили к сыну, что я не уйду, пока не увижу его.
Дверь открылась и мне сделали строгий выговор, пообещали вызвать охрану и вывести меня из больницы насильно.
Не знаю как, но я уговорила врача отвести нас к Максюше.

Читать еще:  Повышен удельный вес. Анализ мочи, плотность урины, как один его параметров. Клетки эпителия в моче – возможные причины появления

Реанимационный зал. Старый советский кафель, облезлая дермантиновая кушетка, на ней лежит сверток. Подхожу на ватных ногах и боюсь заглянуть свертку в лицо. Муж обнимает меня. но мы не плачем. Мы просто не верим. Большего ощущения сюрреализма в моей жизни не было.
Возле нас стоит кто-то из сотрудников реанимации и строгим голосом выдает команды:
— руками не трогать! Близко не подходить!
Этот голос возвращает меня в реальность и в голове проскальзывает мысль: «я никогда этого не забуду. Это же кошмар какой-то». Поворачиваюсь на голос и спрашиваю:
— а можно его поцеловать?
— нет!

Вот поймите — НЕЛЬЗЯ матери целовать своего сына. Нельзя и все тут. Не положено. В их БОЛЬНОЙ системе коррдинат, где все с ног на голову, где человеческая жизнь не значит ничего, где нет ничего человечного, нет добра и сострадания, в их мире матери запрещено целовать ребенка, а тем более — взять на руки.

Это наше общество. его значительная часть. Это электорат. Это народ. больной, бездушный, тупо выполняющий инструкции, придуманные нелюдями.

В нашей стране НЕЛЬЗЯ родителям посещать детей в реанимации (нам с мужем давали по 2 (. ) минуты один раз в день), НЕЛЬЗЯ попрощаться с умершим ребенком, НЕЛЬЗЯ взять его на руки.

Много чего нельзя. В ретроспективе последних 55 часов жизни моего Максима, могу сказать, что отношение к нам — скотское. И страшно, что люди, работающие внутри системы, не родились такими, а стали, благодаря системе. Правила и регламенты написаны какими-то роботами-фашистами.

И, я точно знаю, что если бы тогда с нами поступили по-человечески, если бы к нашей потере и нашему горю отнеслись бережно, если бы позволили проститься с сыном и отпустить его, то я не стала бы эти пять лет заниматься благотворительностью, политикой и изменением системы здравоохранения.

Пять лет я работала бесплатно, помогая родителям маленьких пациентов, заставляя систему работать. Исправляя ошибки чиновников.
И каждый день я заставляла себя вставать и идти, это было смыслом моей жизни.

Источник: Facebook Дарьи Макаровой

«Мы бы хотели забыть, но это невозможно»: рассказ выжившей в фашистском концлагере из первых уст

Родившаяся в Бельгии испанка Стелла Кугельман в 4-летнем возрасте оказалась в фашистском концлагере Равенсбрюк, где выжила. Она потеряла родителей и по стечению обстоятельств оказалась в России. В Петербурге она прожила большую часть жизни и создала организацию бывших малолетних узников фашистских концлагерей «Союз». 26 мая состоялась благотворительная встреча, организованная школой «Рекурс», на которой Стелла рассказала о быте одного из самых страшных немецких лагерей, о поисках отца и воспоминаниях, от которых невозможно избавиться. «Собака.ru» записала ее выступление.

До концлагеря

Мои родители были испанцами, во время гражданской войны 1936-1939 годов они переехали в Антверпен, там я и родилась в 1939 году. Бельгию оккупировали в 1942 году, тогда же там началась война. Моя семья уже знала, что это такое, поэтому снова решила уехать, они направились в Испанию, остановились на границе, так как надо было отправить документы, и началась 14-часовая бомбежка. Сохранился мамин дневник, где она описала эту ужасную ночь: «Мы спустились в подвал с мамой и Стеллой, и при каждом взрыве я подпрыгивала». Когда все закончилось, они вышли и увидели вокруг только развалины. Тогда они поняли, что в Испанию им не попасть, и пешком через Францию и Фландрию две недели шли назад. Жизнь продолжалась, папа работал, а мы с мамой и бабушкой сидели дома. Родители сделали все возможное, чтобы я не подозревала о войне, но это было непросто. Когда мы вернулись, бабушка уже жила у нас нелегально, так как у нее было английское подданство. Каждый раз, когда к нам должен был кто-то прийти, она пряталась в шкаф, в нем она и умерла.

Когда мне было четыре года, нас арестовали. Папы не было дома, мы долго ждали его, вышли с мамой смотреть, не идет ли он к обеду, и увидели подъезжающую черную машину. Люди из нее велели нам собираться, мама взяла, что могла, и нас повезли в гестаповскую тюрьму. Там было много людей в большой комнате, плакали дети. Я оказалась с папой — мама от пережитого заболела и попала в тюремную больницу.

Читать еще:  Отличие соски от пустышки. Соски и пустышки: правильный выбор

Потом нас отправили в лагерь, который назывался Мальхов, в народе его именовали «бельгийским Освенцимом», потому что все этапы оттуда шли в Освенцим, а там уже из 1 000 человек в живых оставалось в лучшем случае 300, в худшем – 30. Только нам повезло: три последних этапа шли в другие лагеря, я попала в один из них. Папу отправили в Бухенвальд, а меня с мамой – в Равенсбрюк, это было в декабре 1943 года. В поезде женщины говорили, что нас везут в Германию, а я тихонько шептала маме: «Давай сбежим?». Она улыбалась и гладила меня по голове: что она могла мне сказать?

Потеря матери и забота узниц

Когда мы приехали, я увидела группу офицеров в шинелях и прижалась к маминой руке — она была для меня защитой от всего. Но когда мы подошли к строю солдат, она вскрикнула и упала. Я начала плакать, кричать, но люди меня оттащили и повели дальше, а мама так и осталась там лежать. Всю дорогу, все девять километров от вокзала до лагеря я рыдала, женщины меня утешали, но успокоить не могли. Наконец мы подошли к воротам, нас осмотрели, полили вонючей жидкостью, и я стала узницей Равенсбрюка. Мамы со мной не было, но пленные женщины заботились обо всех детях – и о своих, и о сиротах, вне зависимости от национальности. Позже я узнала, что у меня было семь лагерных матерей: бельгийка, француженка, датчанка Анка, еврейка, немка. Я всех даже не помню, но, если человек умирал или его отправляли в другой лагерь, то эстафету принимала другая женщина. Я всегда была причесана, а одежда – заштопана (дети не ходили в полосатой форме).

Быт лагеря

В лагере женщины работали, а дети сидели в бараке между нарами. Мы не смели ни смеяться, ни громко говорить, лучше было не обращать на себя внимание, можно было легко получить плеткой от надзирательницы. Дети, как и взрослые, выходили на утренние и вечерние проверки. Как и у взрослых, у нас были номера, и на свой нужно было отозваться, проверяли по три-четыре раза, начиная с четырех утра.

Все мы мерзли и голодали, по утрам давали кашу и кусочек хлеба, наполовину состоящий из опилок. Когда женщины приходили с работы, они приклеивали его к бензиновой бочке-печке и только после этого его можно было есть. Также делала и я, но от этого есть хотелось только больше. Тогда я, пока женщины сидели и разговаривали, оглядывалась, отрывала чей-то кусочек, забиралась под кровать и съедала. Я знала, что плохо поступаю, но удержаться не могла. Через какое-то время я вылезала из-под кровати, проверяла, не заметил ли кто чего, а потом повторяла процедуру. Я долго думала, что женщины ничего не видели, а уже потом, когда сама стала матерью, поняла, что они таким образом меня подкармливали. Если бы мне просто предложили, я бы не взяла — чужая пайка. А так, по-ребячьи, было можно.

«Меня спасли, но ребенок умер»: истории мам из роддома

Истории, которые невозможно читать без слез. Если вы находитесь в ожидании ребенка, пожалуйста, пройдите мимо этого материала.

Я не бросила ее

Мария, 29 лет: «У меня умерла дочка через 5 часов после родов. Сейчас могу сказать, что вопрос с похоронами был одним из ключевых. Муж и мама очень хотели меня огородить от всего этого. Видели, что я не могу просто оставить девочку в роддоме, предлагали мне, что сами заберут тело, организуют кремацию. Главное, хотели, чтобы я даже не видела тело. Ребенок первый, я не видела ее живой. Все боялись, что у меня останется зрительная ассоциация с младенцем мертвым… Я вообще тетка впечатлительная и близкие это знают. А мне казалось, что если я не увижу девочку свою, это будет каким-то предательством, что потом себе не прощу. Хотя, аргументы близких казались убедительными. Склонялась к кремации, но ведь после кремации таких крох не выдает прах. К счастью, две умные и опытные женщины (акушерки) сказали мне вовремя нужные слова. Про то, что это моя жизнь, моя судьба, мой ребенок и пытаться спрятать голову в песок неправильно. Они так говорили, потому что у них есть опыт общения с мамами, пережившими смерть ребенка. Мы похоронили малышку. До похорон прошло много времени, недели три – экспертизы, формальности… И только после похорон что-то уравновесилось в моей душе. Мама мне тоже сказала: “Ты молодец, сделала все правильно”. Сейчас могу съездить на могилку, могу поплакать там. Я как бы знаю, где моя дочь, я не бросила ее».

Читать еще:  Когда день мебельщика в году. Что за праздник День мебельщика и когда он отмечается? Мебель в России
Эмболия околоплодными водами

Рената, 23 года: «Почти девять месяцев назад через 20 минут после родов умерла у нас дочка. Тройное тугое обвитие пуповины вокруг шеи и однократное вокруг тела. У меня клиническая смерть – произошла эмболия околоплодными водами (очень редкое осложнение, выживает один из десяти), 8 дней провела в реанимации. Дочка умерла, когда я была уже без сознания. Очнулась утром, мужа оставили ночевать там, но до последнего не говорили, что со мной, не знали выживу или нет… Когда я думаю, о том, что он пережил тогда – сердце разрывается. Он у меня очень заботливый, щедрый, носится как с яйцом. В беременность и мочу таскал в консультацию, везде со мной, по дому все делал, готовил, да и сейчас, если мне не хочется что-то делать, всегда поможет, ни в чем не отказывает».

У меня была двойня

Надежда, 31 год: «У меня была двойня, рожала самостоятельно. К сожалению, никто не подсказал, что при таких показателях надо делать кесарево: 30 лет, двойня, ягодичное предлежание. Роды были сложными, на втором мальчишке схваток не было вообще, поэтому один врач был “схватками”, т.е. давил на живот – выдавливал (но очень осторожно, потому что там, куда давили была головка), а второй вытаскивал Никиту за ножки. Около меня была целая бригада врачей, человек 6, но точно не помню. У меня скакало давление, было то очень высокое, а через несколько минут – понижалось, поэтому поставили капельницу и стояла врач, которая следила за давлением и за мной. На живот не выкладывали, потому как шел второй, к груди тоже не прикладывали. Про первого (Кирилла) вообще, по-моему, забыли, занимаясь вторым (Никитой), потому что, когда его вытащили, он не дышал, врачи начали его откачивать. Через 40 минут мой второй ребенок умер. Не могу описать вам свое состояние, помню, что была близка к помешательству».

Меня спасли (к счастью), но ребенок умер

Ульяна, 45 лет: «Я рожала в платной палате обычной больницы в 1993 году. Со мной был муж. Врачи нащупали один экзостоз у меня на выходе из матки, но решили, что ребенок пройдет. Когда начались потуги, и ребенок не выходил, заведующая сказала, что я не умею тужится, и пыталась выдавить ребенка рукой, т.е. давила мне на живот. Когда все поняли, что так я не рожу, меня экстренно повезли на операцию. При этом никто не спрашивал согласна я или нет. Но выяснилось, что платный хирург дома, а бесплатный на пересменке – он видите ли смену свою закончил, поэтому оперировать никого не станет. Пока уговорили, еще время прошло. Операция длилась 1 час 40 минут вместо положенных 40 минут. Меня спасли (к счастью), но ребенок умер – сломал шею (видимо, когда его пытались вытащить из родовых путей обратно). Он на самом деле застрял в родовых путях. Когда у меня были потуги, врач мне сказала, что уже видит его головку, и что там волосики светлые…»

Источники:

http://www.uaua.info/semya/life-style/news-43207-istoriya-iz-pervyh-ust-uezzhayte-otsyuda-vam-zdes-delat-nechego-vash-syn-umer/
http://www.sobaka.ru/city/city/91439
http://mamamobil.ru/4-mamyi-poteryavshie-svoih-detey-v-roddome/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector